ЕС продлил «крымские» санкции

Как устроен российский рынок политспециалистов. Ч.1.

         

13.04.2017

 В России проблемы с конкурентными выборами и публичной политикой, однако в стране по-прежнему существует целый класс политтехнологов и политконсультантов.

Это тысячи людей, которые придумывают стратегии, разрабатывают кампании, мониторят и анализируют — и в конечном итоге во многом определяют то, как государство думает о себе и презентует себя гражданам. В силу особенностей политической жизни последних лет российские политтехнологии сейчас в основном связаны с «Единой Россией» и внутриполитическим блоком администрации президента, который в разные годы курировали Владислав Сурков, Вячеслав Володин и Сергей Кириенко. Специально для «Медузы» Таисия Бекбулатова («Коммерсант») поговорила с двумя десятками ведущих российских политтехнологов и разобралась, в чем заключается их работа, сколько она стоит и каковы ее результаты.

В 1999 году в хакасском городе Саяногорске выбирали мэра. Молодой бизнесмен Олег Дерипаска пытался поставить вместо недружественного ему главы города своего человека. Перед днем голосования Саяногорск оказался втянут в странную игру — избирателям предлагали участвовать в розыгрыше призов: чтобы выиграть, нужно было угадать результаты выборов. По телевизору ежедневно показывали рейтинги кандидатов; горожане ставили на лидера — а потом голосовали за того, на кого сделали ставку. С большим отрывом победил кандидат Дерипаски Петр Овчинников — именно он был лидером рейтингов, которые крутили по телевизору. К реальности отношения они не имели. 

Это — «лохотрон Смирнова». Его изобретатель, политтехнолог Вячеслав Смирнов, скромно называет его «примитивной технологией, построенной на алчности»: «Люди смотрели ролики, которые я записывал еще до того, как они заполнили билетики, и видели, что наш кандидат вырывается вперед. Штабом руководил лично Дерипаска — сидел с тетрадкой за пять копеек и стержнем и постоянно писал там что-то».

Такими технологиями зарабатывали себе известность представители новой для России специальности, которая появилась на рубеже 1980-х и 1990-х, когда в стране начали проводить конкурентные выборы. Профессия политтехнолога зарождалась рядом с деньгами — крупными корпорациями, которым нужно было ставить в регионы своих губернаторов и мэров. У финансово-промышленных групп были свои интересы в регионах, и от руководства города или региона зависело решение важных для них вопросов. «Профессия [политтехнолога] такая пограничная — между социологом и рейдером, — объясняет Смирнов. — С одной стороны, здесь есть определенная методика, наука. А с другой — в нее никто не идет работать без денег, потому что ты тратишь полгода жизни где-то в регионе, выбирая какого-то губернатора или мэра».

В этой сфере начали крутиться большие деньги — зачастую за один пост для своего человека боролись две-три компании с сопоставимыми ресурсами. При них и стали появляться первые команды технологов: спонсоры предпочитали не давать деньги кандидату напрямую, так как неизвестно, куда он их потратит, а направлять на место своих людей, которые и распределяли предвыборный бюджет. Впрочем, такие команды тоже себя не обижали. «Финансово-промышленная группа говорит кандидату: мы тебе даем десять миллионов, но не тебе в руки, а приедет „Пупкин и компания“ и будет вести кампанию, твоим мы не доверяем. Потом вызывают Пупкина и говорят — вот вам пять миллионов, а кандидату говорите, что [вам дали] десять. Те себе еще два миллиона оставляли», — рассказывает политтехнолог и бывший кандидат в президенты Андрей Богданов, которого считают изобретателем многих избирательных технологий.

«В 1990-е технологи приезжали [в регионы] с чемоданом [денег], поэтому кого посылала корпорация, тот и был главным, — говорит Богданов. — Я слушаю людей на заседании штаба, а подо мной стоит чемоданчик. И я решаю, кому дать денег, а кому нет».

Довольно быстро слово «политтехнологии» стало ассоциироваться с «черным пиаром». Российские выборы были специфическими и сильно отличались от выборов в западных странах, поэтому переводных наработок европейских и американских коллег не хватало — и российские технологи начали творить. Так появлялись однофамильцы на выборах, фейковые объявления в газетах, дискредитирующие противников, и многое другое. Технологии, опробованной в одном регионе, тут же находили применение в других; многие из них используются до сих пор. «Сегодня на выборах это ноу-хау, а завтра это повторяет вся Россия», — вспоминает Смирнов.

«Это Богданов придумал [выдвигать однофамильцев на выборах], — утверждает Смирнов. — Потом ему голову за это пробили на выборах в Мосгордуму — за то, что он просто заявил, что выдвинет однофамильца против одного нашего знакомого. Тот на всякий случай послал двух мужиков с арматурами». В СМИ упоминалось, что во время избирательной кампании 1997 года неизвестные напали на Богданова; сам политтехнолог подтвердил слова Смирнова. С угрозами технологи сталкиваются до сих пор: один из них в шутку отмечает, что «полевик, которого ни разу в багажнике не вывозили в лес, — это не полевик».

Результатом «черных» инноваций стало то, что под политтехнологиями начали понимать прежде всего красочные приемы — вроде того, который те же Богданов со Смирновым применили в 1998 году на выборах главы Красноярского края. За пост боролись Александр Лебедь и Валерий Зубов. В поддержку одного выступал Ален Делон, за другого — Алла Пугачева. Победить должен был Лебедь, однако спонсоры кампании категорически не желали, чтобы генерал победил в первом туре, опасаясь, что он станет недоговороспособным, — и одновременно финансировали кампании за и против него.

Апофеозом кампаний стал «Марш бомжей». «Мы наняли бомжей, дали им в руки крышки от кастрюль, поварешки, надели на грудь билборды с головой Лебедя и слоганами типа „Лебедь — наш экзистенциальный выбор“, — рассказывает Смирнов. — Все телеканалы ждали, чтобы снять это на центральной площади». Одновременно в городе появились «люди из штаба Лебедя», которые ходили по дворам и спрашивали, сколько там свиней и кур, — якобы разрабатывая проект отдельного налога на подсобное хозяйство; сюжеты о них показывали по телевизору. Лебедь, как и планировалось, победил только во втором туре.

«Креативные» технологии обычно очень нравятся политикам — но не всегда работают. «Допустим, кандидат богатый, и тогда он просит выпустить против соперника сразу пять однофамильцев. Ему объясняешь, что это не сильно поможет, а он все равно — „пусть нервничает, хочу подлость сделать“», — объясняет Смирнов. То же касается и более топорных способов вроде подкупа избирателей: «Наш избиратель готов голосовать за деньги. Он говорит — вот ты поди в наш подъезд дверь металлическую поставь, тогда мы с тобой будем разговаривать. Это поголовно во многих регионах. Пенсионеры говорят — вот мне Пупкин принес продуктовый набор, я за него. Но наши пенсионеры же умные, они через какое-то время начинают брать наборы со всех и не приходить на выборы».

Технологи, которые успели поработать в 1990-х, сейчас вспоминают то время как недостижимый золотой век: деньги лились рекой, выборов было много, заказчиков тоже. Закончилась эпоха резко. «Где-то после ареста Ходорковского финансирование выборов от крупных корпораций прекратилось, им просто запретили это делать, — вспоминает Смирнов. — Сейчас своих губернаторов уже не поставишь, теперь власть решает, кого назначить. Конечно, иногда корпорации заставляют скидываться, но затраты на кампанию уменьшились раз в пять-десять — раньше они сами хотели [тратить деньги], а сейчас это обязанность». В итоге «системными» пришлось стать не только самим политикам, но и работающим на них технологам — для которых залогом успеха теперь во многом являются, по словам участников рынка, налаженные отношения с партией власти и администрацией президента.

Банные политтехнологи

«Сейчас правила игры таковы: ищите заказы внутри „Единой России“. Остальные партии нужны для декорации, это просто ошметки. У них свои доморощенные технологи», — говорит Богданов. «Самый большой работодатель — это, конечно, власть. Больше 90% нормальных заказов исходит от нее», — подтверждает Владимир Перевозчиков. Собеседник «Медузы» в «Единой России» говорит, что руководители кампаний на партийных выборах почти всегда спускаются сверху. Впрочем, это не означает, что существует единый центр принятия решений: «Чудище обло, стозевно и лаяй. Есть много групп, которые могут влиять на выбор [технолога]», — добавляет он.

Довольно часто выборами занимаются технологи, работающие в структуре самой партии — в управлении региональной и технологической работы центрального исполкома «Единой России», которое возглавляет Андрей Парфенов. Коллеги по цеху отзываются о нем как о сильном профессионале, хотя в целом «банных политтехнологов» (ЦИК находится в Банном переулке, хотя сейчас переезжает) недолюбливают — за протекционизм. В партии не отрицают, что стараются согласовывать руководителей кампаний на местах, но объясняют это благими побуждениями — иначе контракты могут достаться непрофессионалам, ошибки которых потом придется исправлять. «Есть стандартная процедура. Кабинет Парфенова, приезжает человек с портфельчиком, они разговаривают по душам. Резюме в этом деле вторично», — рассказывает технолог, работавший с «Единой Россией».

С системной оппозицией технологи работают мало, да и не сильно рвутся: денег мало, шансов на победу еще меньше. «Наняли они технолога — но денег на газету не дали, на телевидение не дали, на поле не дали. А где инструменты?» — сетует Перевозчиков. К тому же в парламентских партиях, как правило, есть свои специалисты (хотя их уровень многие называют невысоким), и людей со стороны они привлекают гораздо реже, чем власть. «ЛДПР вообще технологи не нужны, — отмечает один из самых опытных технологов в стране Евгений Малкин. — Жириновский сам себе технолог».

«Главная проблема [системной] оппозиции — что они не особо хотят побеждать. На большее претендовать опасно, и они не хотят обижать противника слишком сильно, их все устраивает, — продолжает Малкин. — А мы не можем придумывать кампанию вполсилы». Другой технолог, который сотрудничал с КПРФ, подтверждает, что в партии боятся переборщить с критикой власти — поэтому строить для нее эффективную кампанию тяжело. Бедой демократических партий Малкин называет «неэффективный и расфокусированный месседж»: «Пошли бы с лозунгом „Долой Путина!“ — взяли бы 6%».

«У нас на самом деле общество очень протестное, оно видит все, что происходит, понимает, просто терпит, — добавляет Перевозчиков. — Почти на любой территории в России за несколько месяцев можно раскачать протест». Политтехнолог Аббас Галлямов вспоминает, что на одной из кампаний в 50% квартир «сразу посылали после слов „Здрасьте, мы из „Единой России““». Но ресурсов на успешную протестную кампанию оппозиции хватает редко — людей, у которых есть и деньги на перебивание админресурса, и желание бороться, по словам политконсультанта Валентина Бианки, «около нуля». Обычно противоборство власти с оппозицией выглядит так, будто, по выражению Перевозчикова, «танк давит лягушку».

«Великие люди» и полевики

«Выбирали мы депутата в заксобрание. Он сказал, что не может ездить по региону — дела у него в Москве. Но у него был друг, очень на него похожий. В общем, мы его взяли, возили по территории и говорили избирателям: это ваш кандидат. А потом нашли ему на этой территории бабушку, дали ей денег и сказали — бабуль, это твой внучок. Так он у нас стал местным», — рассказывает об одной из кампаний Владимир Перевозчиков.

Часть политтехнологов занимается именно постоянным сопровождением кандидатов в регионе. Раньше на место могла вылетать полноценная команда до 120 человек, которая и формировала штаб. Но эти времена прошли — сейчас бюджет кампании редко позволяет привлекать настолько большие команды со стороны. «В каждом регионе выросли свои медийщики, полевики в штате партии, свои технологи», — объясняет политконсультант Дмитрий Гусев. Появился формат, когда на место вылетают два-три опытных технолога, которые обучают местных.

Среди политтехнологов можно отдельно выделить политических консультантов — они, как правило, сами не ведут кампании на местах. К ним относятся наиболее известные участники рынка. «Если взять топ-20 [политтехнологов России], в нем, кроме Парфенова, никто не является политтехнологом как ремесленником, который умеет все делать руками — то есть приезжает, выстраивает четкую стратегию, концепцию, организует мобилизацию, может самостоятельно провести фокус-группы и социологию, — утверждает собеседник в „Единой России“. — Все эти люди в той или иной мере распределители заказов. Они ездят, торгуют лицом. Потом приезжают на какое-нибудь совещание в АП и рассказывают: я вот только что из такой-то области, грязь на сапогах не обсохла. А в это время в регионе сидит команда — и рулит там другой человек».

Политтехнолог Андрей Колядин, в прошлом сам возглавлявший департамент региональной политики в управлении внутренней политики АП, тоже заявляет: наверху рейтинга — «великие политтехнологи, которые не провели ни одних выборов». В рейтинг входят 20 политтехнологов от ветеранов профессии вроде Игоря Бунина до партийцев вроде Сергея Обухова, работающего с КПРФ.

«Политконсалтинг — это когда приезжает к губернатору умный дядечка в хорошем пиджаке, как правило посещающий совещания у Суркова-Володина-Кириенко и входящий в топ политтехнологов России, — рассказывает Вячеслав Смирнов. — Пишет ему концепцию кампании — как надо побеждать, какая идеология. Точнее, пишут рабы в офисе, а он главный редактор и продавец этого дела. Цена прыгает от 50 до 150 тысяч долларов за концепцию». Директор консалтингового агентства NPR Group Дмитрий Фетисов добавляет, что, даже выступая в роли распределителей заказов, «мэтры» все равно помогают вести кампании — наблюдают дистанционно и периодически приезжают в регион, чтобы внести корректировки. «Я летаю, конечно, для порядка, но что я — там сидеть, что ли, буду?» — удивляется один из консультантов. В отличие от обычных технологов, консультант может вести несколько кампаний сразу.

Часто консультанты решают вопросы клиента в Москве — например, общаются вместо него с администрацией президента. «У нас некоторые замы губернаторов в течение кампании руководству администрации дозвониться не могут — они трубку просто не возьмут, потому что иди общайся с куратором. Мы туда заходим, решаем какие-то вопросы. Поэтому у нас и стоимость не 300 тысяч в месяц, а отдельный гонорар», — рассказывает один из консультантов. Заказчики, как правило, отдельно оплачивают технологический штаб и услуги консультанта.

Чаще всего политконсультанты берут процент с тех, кому отдают заказ, — от 5 до 30% общей суммы. «В заслуженные конторы часто приходят и говорят — у нас есть заказ, условно, на 100 миллионов. Хорошо, говорит представитель конторы. После этого он идет к технологам и говорит — есть заказ, возьмешься? — Сколько? — 80 миллионов, — объясняет Колядин. — Он передает заказ, 20 миллионов оставляет себе, трижды приезжает за время кампании и едет дальше. И вроде как он провел кампанию, хотя на самом деле ее провели на аутсорсинге другие люди». По словам Колядина, многие «люди вынуждены идти к таким компаниям, потому что там есть гарантированный заказ, а возможности общаться с клиентами напрямую у них нет: или к губернатору хрен попадешь, или они не вписались к Володину или Кириенко, или они непубличные». Впрочем, как говорит Перевозчиков, «если поставить этих „великих людей“ против реального технолога, который работает на территории, они все проиграют — хватка уже не та». «Они хороши в другом», — добавляет технолог.

Система распределения заказов через узкий круг политконсультантов в условиях, когда избирательный рынок сжимается, вызывает недовольство у их коллег, которые непосредственно ведут выборы. «Рынок неконкурентный, непрозрачный и коррумпированный, — жалуется один из собеседников „Медузы“. — Контракты отдаются своим. Иногда кто-то обидится и начинает мочить другого. Но в целом выстроена модель взаимовыгодности, все довольны, все закрывают вопросик. Поэтому я тоже не ворчу». Другой технолог, работающий с «Единой Россией», тоже критикует коллег: «Как только доходит до денег, до проектов, разваливается абсолютно все. Люди подставляют, кидают, полный треш».

Впрочем, многие не видят в сложившейся системе ничего несправедливого. «Если человек-полевик не может найти работу — то это не профессия деградирует, это ты деградируешь, не можешь прыгнуть выше своего потолка», — говорит собеседник в «Единой России». «Плачутся те, кто не востребован, — технологи уровня заксобраний, провели депутата и сидят», — отмечает Богданов, добавляя, что «проще всего получить заказ, когда с заказчиком встретился и выпил рюмку чая».

У Богданова со Смирновым своя ниша — они «держатели партий», которые желающие могут за определенную сумму арендовать для своих целей (в результате «либерализации» партийного законодательства после митингов 2011–2012 годов Богданов смог зарегистрировать в Минюсте несколько партий с разными названиями). «Если вы стали председателем партии, пусть и только на три месяца на период выборов, вы у себя в городе уже сильно вырываетесь вперед», — объясняет Смирнов. Богданов добавляет, что заработать можно не только на партиях, но и на общественных организациях (которые у него тоже есть) — например, в предвыборный период хорошо продаются записи в трудовой книжке с красивой должностью в НКО, которую можно указать в предвыборных материалах. «На рынке выживает тот, у кого есть инструменты», — резюмирует Богданов.

Кроме того, консультанты заключают постоянные контракты с чиновниками разных уровней. «У них бывает по одному-два губернатора, одному-два мэра, спикеры заксобрания и так далее», — рассказывает технолог, работавший в «Единой России». Консультанты ведут для клиентов аналитику, занимаются прогнозированием и рекомендуют, как вести себя, куда встраивать своих людей, как развивать карьеру. Правда, российские политические реалии вносят коррективы в такие планы — бывают случаи, когда кандидат стремится стать губернатором в одном регионе, а президент посылает его в другой, причем узнает человек об этом уже после подписания указа. Нередки случаи, когда губернаторы с помощью технологов готовятся к новому сроку, но в итоге не получают ничего — так случилось с Владимиром Груздевым (Тульская область) и Вячеславом Наговицыным (Бурятия), которые были вынуждены уйти в отставку. «На Владимирскую область, например, в 2013 году планировался помощник [главы АП Сергея] Иванова Сергей Рыбаков. Мы уже планировали кампанию, выстраивали схемы. А зашла Валентина Ивановна [Матвиенко] и все сделала по-своему. Назначили Светлану Орлову, и все эти построения пошли в никуда», — рассказывает один из технологов.

На падающем избирательном рынке в России его участники стараются использовать другие способы заработка. Российские политтехнологи часто используют свои навыки в странах СНГ, где до сих пор бывают огромные бюджеты (особенно хорошие гонорары, по словам собеседников «Медузы», в непризнанных республиках — например, в Южной Осетии). Некоторые капитализируют свой опыт, проводя тренинги и читая лекции, — например, Евгений Минченко или Алексей Ситников. «У меня ощущение, что рынок не уменьшается, он видоизменяется, — считает основатель агентства „ИнтерМедиаКом“ Алексей Куртов. — Политконсультирование — это не только выборы, это процесс, который идет все время». По словам одного из его коллег, «когда ты утром после выборов сидишь в самолете и ломаешь пополам местную сим-карту — это классно», но сейчас требуется более долгосрочное планирование.

Продолжение

meduza.io

Теги:

 

Комментарии

Имя: 
27 + 30 = ?
Оставить комментарий: 
Відмінити
  Первый Российский Анонимный Народный Кандидат начинает свою работу