Дмитрий Воронков: «Януковича вообще могут просто оправдать»

Гражданское образование: транзит от этнокультурного к гражданскому национализму

         

26.12.2014

 Нет связи в современном обществе более тесной и естественной, как, впрочем, и предельно запутанной, чем связь между гражданской нацией и гражданским образованием. Оба понятия выступают в нашем социальном воображении порождениями друг друга, определяющими взаимные смыслы. Они всегда расположены в центре публичного внимания, их переменчивые значения постоянно и широко дискутируются, а перспективы взаимовлияния обсуждаются на политическом уровне. И то и другое анализируется экспертами как совокупность реальных процессов, норм, действий, а исследователями — как объекты научного познания. Действительно, трудно переоценить их неослабевающую актуальность и общественную значимость для любой современной страны без исключения.

Но что чему служит? Что выступает общественной целью, а что инструментом ее достижения? На первый взгляд все кажется просто: создание гражданской нации есть вожделенная цель любой нормальной страны, которая модернизируется и стремится во всем стать современной — демократичным, правовым и гражданским обществом. А достичь этого можно, прежде всего через систематическое гражданское просвещение народных масс и гражданское образование подрастающих поколений. Развивая известный тезис Канта, вполне допустимо предположить, что, то общество, в котором люди не «пользуются собственным умом», не станет ни автономно гражданским, ни тем более политико-правовым.

Казалось бы, ясно, что первично, а что инструментально. Однако очевидно также и то, что гражданское образование, по крайней мере, в продвинутых странах, давно автономизировалось. Оно само ставит перед собой собственные задачи и не является в буквальном смысле «слугой» гражданского общества. С другой стороны, и гражданская нация все отчетливее видится нам в качестве вечно отдаляющейся и никогда не достигаемой цели, если ее строго интерпретировать и отслеживать наше общегражданское к ней продвижение. Но при этом самому факту ее удержания в публичном пространстве мы парадоксальным образом обязаны именно гражданскому образованию, ибо оно постоянно возвращает наше коллективное сознание к тематике общественной солидарности и социальной сплоченности, гражданских ценностей в самом широком значении. Словом, что чему «служит», однозначно не истолковать и смысловой путаницы, видимо, еще долго не избежать. И, тем не менее, для нас по-прежнему очевидно, что никакая современная нация не может обойтись ни без одного, ни без другого.

Плохой и хороший национализм. Нации суть неизбежный продукт любой модернизации. Осовременивание, то есть выход обществ из их аграрно-традиционного состояния, всегда предполагает нациогенез. Государство в новое время, по сути, заключает «священный брак» с нацией во имя властной легитимации и поддержания общественного порядка. Не случайно в мировой литературе закрепился термин nation-state, в котором оба понятия как бы слиты воедино и не расторжимы по значению. И в этом смысле национализм — сугубо современный феномен. Его не было ни в древности, ни в Средневековье. Впрочем, само слово «нация», к примеру, в английском языке получает хождение уже с конца XIII века. Но вплоть до XVII оно не несло в себе никакого политического смысла, обозначая просто сообщество разных людей. «Националист» появляется в XVIII веке, а «национализм» — в XIX. Во Франции в канун Нового времени нациями назывались землячества студентов в университетах. Так, к примеру, в Сорбонне в XV–XVI веках сосуществовали бок о бок «нации» бургундских, аквитанских, нормандских, бретонских и прочих студенческих землячеств.

Разумеется, разные народы исторически двигались к кристаллизации нации по-своему. Здесь нет универсального пути. Немцы не стали бы немцами без своего «духа» и культа германских предков. Французы не стали бы французами без их понимания революционных свободы, равенства и братства. Как впрочем, и русские поныне остаются «заложниками» своей географии и советских «привычек». Но вне зависимости от своего исторического опыта все современные страны рано или поздно приходят к пониманию принципиального различения в национализме двух его цивилизационных версий — либо мы имеем дело с этнокультурным национализмом, либо придерживаемся норм и ценностей гражданского национализма.

Национализм — это всегда коллективный выбор людей, и предполагает он именно коллективный характер действий — мыслей, чувств, поступков. Национализм — серьезный конкурент для всех иных политических эмоций и совершенно не обязательно основывается только на бездумном и нравственно безответственном поведении. В нем есть позитивный заряд и удивительно притягательная сила. Ведь все мы в глубине души — кто больше, кто меньше — в каком-то смысле националисты. Но при этом что-то все-таки упорно мешает большинству культивировать эту эмоцию в себе и, что, пожалуй, не менее важно, мириться с ней в ближнем или даже дальнем окружении. Почему?

Отгадка, как мне кажется, в особом этическом окрасе национализма. Единожды приняв универсалистскую этику, естественное право и политическую философию Просвещения, мы не находим в своих национальных обществах места для нации в ее привычном этнокультурном качестве. С конца XVII века, когда Самуэль Пуфендорф написал свой известный труд «О должности человека и гражданина», через весь XVIII век, завершившийся Декларацией прав человека и гражданина в революционной Франции, естественные права человека «вышли» из кабинетов философов и правоведов, овладев умами масс.

И все последующие международные декларации вот уже более 200 лет лишь развивают и закрепляют просвещенческий пафос морального отношения к личности человека. Закрепленные за ним права неотчуждаемы ни политически, ни через духовное насилие. А национальному государству вменены в обязанность уважение и защита этих прав. Просвещенческая идеология толерантности и космополитизма и есть та нравственно-культурная среда, которая не позволяет западному человеку принимать этнокультурный национализм как нормальное или даже просто допустимое явление. Хотя народам, которых Просвещение зацепило лишь по касательной, такое отношение к Другому представляется по меньшей мере странным, а то и вовсе «ненормальным».

Но нации, как воображаемо-реальные сообщества, позволяющие человеку идентифицировать себя с ними, несмотря на груз просвещенческого наследия, никуда не исчезли и, даже напротив, культурно и идеологически лишь укреплялись. И, в конце концов, наступил XX век с его крайними формами нетерпимости и гомофобии, в том числе и по расово-национальному признаку. Одно время казалось даже, что новейшая политическая история Запада и просвещенческая этика окончательно разошлись по разные стороны баррикад. И это был, пожалуй, самый глубинный внутренний конфликт всей западной цивилизации после Великой французской революции 1789 года, который еще больше обострил концептуальную потребность в предельно четком разведении допустимых и недопустимых форм проявления национальных чувств. Так, собственно, и сложилось представление о плохом и хорошем национализме.

Многие мыслители нашего времени, повторюсь, исходят из постулата о фундаментальном отличии двух национализмов. Этнокультурный (его еще иногда именуют «естественным», «радикальным», «аскриптивным», «органичным», «воинствующим» и т.д.) признается идеологией авторитарной, насильственной и коллективистской. В то время как гражданский национализм (или по-иному — «либеральный», «политический», «социальный», «волюнтаристический»), напротив, считается демократическим и индивидуалистическим. Разумеется, обе модели — аналитические категории, жизнь всегда куда сложнее. Но важно подчеркнуть, что в этой пусть даже условной дихотомии один вид национализма проявляет тенденцию к развитию либеральных свобод, а другой — к их подавлению.

Первый тип национализма (так называемый плохой) базируется на нескольких постулатах. Во-первых, некое сообщество людей верит в «миф» о своем едином происхождении (единый предок). Во-вторых, этот «миф» в свою очередь порождает другой — о схожести людей во внешности, привычках, характере, мировосприятии, традициях, в религиозности и языке. В-третьих, — «миф» об общей территории происхождения (прародине) и единых миграционных путях. В-четвертых, — «миф» о единстве коллективной памяти (предыстории). Все это, собственно, и обобщается в термине «этничность», которая, в свою очередь, признается в качестве аутентичного исторического явления, а этносообщество — как право на коллективное, национальное самоопределение. Те, кто принимает и верит в эту мифологию, составляют такие сообщества, которые могут считаться этнонационалистическими. По всем обозначенным выше признакам они — закрытые, аскриптивные и нелиберальные. Сильное чувство принадлежности к сообществу и представление об общих корнях дает этнокультурному национализму власть над людьми, а им, в свою очередь, — уверенность в своей правоте. Гражданский национализм (так называемый хороший) отрицает все это. Его философско-политическая концепция базируется на принципиально иных основах. Прежде всего, на этнической нейтральности гражданской нации. На ее внеисторическом характере. На свободном политическом принципе ее формирования. На приверженности гражданской культуре, ее ценностям и институтам. И через все это — на идее общей национальной судьбы и собственной гражданской истории. Правда, некоторые исследователи считают и такую «гражданскую нацию» мифом, искусственно сконструированным этническим большинством для поддержания своих аутентичных гражданских смыслов (в противовес культурным смыслам этнических меньшинств). Но можно ли априори отрицать объективность «гражданских наций» и то, что они не порождают схожие этнокультурному национализму чувства? Разумеется, национальные чувства большинства и меньшинств всегда будут различаться. Но столько же очевидно, что притязание на этническую нейтральность в современных нациях лишь усиливается и это отнюдь не мешает их гражданам быть устойчивыми и крепкими «гражданскими националистами».

Гражданский национализм, иными словами, обозначает чувство принадлежности граждан к своему политическому сообществу, членами которого они являются по своему волеизъявлению, выраженному в свободной приверженности к институтам гражданского общества и правового государства. Эти массовые «чувства», в свою очередь, формируют идентичный национальный характер и гражданскую — надэтническую — культуру этих стран. Она допускает, что все граждане, независимо от происхождения и статуса, образуют единую нацию, по отношению к которой у всех есть этические обязательства и гражданская ответственность. Вот почему, как пишет Дэвид Браун, гражданский национализм не может рассматриваться ни просто как свободное объединение людей, ни как некая сила, не обладающая над ними эмоциональной властью.

Демосиэтнос. Античное наследие удивительным образом проявляется и в интересующем нас вопросе. Demos и ethnos — два древнегреческих слова — обозначают разные ипостаси того, что мы сегодня обобщенно именуем народом. Но это, по сути, два различных «народа». Культурный и политический «народы», между которыми греки проводили довольно жесткую границу.

Ethnos — понятие родовое, дополитическое. Совокупность людей общего происхождения, схожих по определенным признакам. Вообще всякое множество аффилированных друг с другом людей. В Новом Завете это слово часто употреблялось для обозначения разных рас и культур (в частности, не исповедующих иудаизм). Христос после воскрешения заповедовал апостолам нести свое учение именно таким разным «народам», разным «языкам».

Demos, скорее всего, чисто афинская языковая новация. Demos — граждански организованный народ (в противоположность просто «людям» — laoi). Уже в архаическое время территория древней Аттики была разделена на демы (административно-культово-хозяйственные единицы). Демы самоуправлялись, во главе дем стоял демарх. На основе дем в Афинах составлялись списки граждан, набиралось войско, избирались гражданские представители в народное собрание, совет и т.д. Иными словами, demos — «народ» в нашем аутентичном политическом смысле. После кризиса афинской демократии понятие demos чаще использовалось в научной литературе (особенно Аристотелем) и все реже в политическом дискурсе. Термин обрел вторую жизнь в Европе лишь в раннее Новое время, хотя и не был полностью предан забвенью в Средневековье.

Во всех современных языках и политических культурах мы обнаруживаем отголоски этого античного разграничения. Толпа — никак не организованное, турбулентное множество людей. Народности, племена, кланы и т.п. — сообщества людей, организованные родственно, культурно, в силу обычая, а нередко и просто сугубо поселенчески. Публика же в исконном смысле понятия и есть то сообщество, которое организовано гражданско-политически. Это объединение носит свободный характер, а верховодят в нем право, процедуры и общий интерес. «Публичное» существует исключительно в неразрывной связке с «приватным», но именно оно выражает самую суть гражданской культуры в понятии public good (res publica).

У каждой современной «гражданской нации» мы, безусловно, обнаружим этнокультурные истоки. И все же современные нации — продукт просвещенческой мысли и ее космополитического пафоса. Впрочем, как показывает М. Игнатьев в книге «Кровь и принадлежность», этот идеал Просвещения весьма далек от своего воплощения даже в культуре самых продвинутых западных стран, так еще сильна тяга к «кровным» формам идентичности (versus идентичности через принятие универсальных политических ценностей и практик). Так, может, «гражданский национализм» был и по-прежнему остается самой большой иллюзией Просвещения?

Гражданский национализм — сила общественной иллюзии. Не надо быть особым скептиком, чтобы почувствовать что-то неладное в простой дихотомии этничности и гражданственности. Здравый смысл подсказывает нам, что они вполне уживаются в современном обществе, не говоря уже о том, что этнокультурный национализм и нетолерантность, судя по тому, что происходит поныне в нашем мире, отнюдь не «собираются» уступать место гражданскому национализму даже по мере усиления глобальных тенденций.

Эрнест Ренан в свое время утверждал, что всегда два измерения предопределяют природу национализма — его история и его настоящее.

Любой национализм полагается одновременно и на богатую коллективную память, и на текущее гражданское согласие (отсюда происходит его известная формула нации как ежедневного плебисцита). В этом ракурсе зрения мы видим нацию как политическую единицу, равнозначную современному индивиду — с конфликтом ценностей, балансом выгод и жертв, гармонией достижений и ожиданий, фундаментальной зависимостью от прошлого, приверженностью к настоящему и устремленностью в будущее. А это значит, что прозрение великих просвещенцев было точным: каждая нация, как и человек, имеет свое моральное измерение.

Мифология «плохого» национализма подсказывает нам, что у нас нет будущего, если мы хотим выстроить свою идентичность исключительно на базе нашей этничности, культе предков и общей предыстории. А иллюзия «хорошего» национализма неизбежно приводит нас к умозаключению, что гражданская национальность есть не что иное, как наш свободный и рациональный выбор. И то и другое оборачивается для нас мучительным моральным терзанием. Согласитесь, сложно считать себя гражданином лишь на основании того, что ты принимаешь те или  иные  политические ценности  и нормы (Юрген Хабермас называл такую форму национальной идентичности конституционным патриотизмом).

Но это может быть только мой выбор! Как, впрочем, и выбор миллионов таких же, как я, людей, образующих свободную гражданскую нацию. Мы ведь отчетливо понимаем, что любая современная страна, которая избегает строительства гражданской нации, рано или поздно становится этнонационалистической. Публичное пространство в этом смысле не терпит пустот.

Современному человеку, видимо, надо отчетливо понимать, что гражданская нация — не более чем общественный идеал, сконструированный интеллектуальной мыслью для поддержания политического сообщества, члены которого культивируют в себе моральную ответственность перед ценностью социума и отдельного индивида. Политический либерализм в известном смысле был бы невозможен без этой общественной иллюзии. Как и невозможен без нее общественный договор. Гражданский национализм делает каждого из нас сторонником просвещенческой идеологии универсализма и прав человека, а главное — адептом ее фундаментального концепта политики как свободного объединения людей, формирующих и поддерживающих среди самих себя гражданские смыслы и ценности.

И поэтому современный человек отвергает этнокультурный национализм не по принуждению, а рационально и глубоко нравственно. Это, впрочем, нелегко и не всегда ему удается! Чувству этнической принадлежности и тотемизму протоистории не так просто сопротивляться. Общественная иллюзия гражданской нации — не массовая паранойя и не массовое заблуждение. Она — рабочая гипотеза  демократического  государства, которую можно доказать только последовательной и рациональной мыслью. Хотя в реальной жизни, как иногда кажется, с невероятным упорством, на которое способна лишь многовековая культурная традиция, она постоянно опровергается. И порой не без оснований.

Непростая миссия гражданского образования. Да, именно на него возложена ответственность за реализацию ренановской формулы национализма, где «вчера» и «сегодня» должны научиться гармонизировать друг с другом. Выстраивание современного общества лишь на одной из полярных крайностей национальной идентичности чревато серьезными потрясениями. Либо мы скатываемся в пропасть абсолютной и тотальной нетерпимости, разрываем социум и утрачиваем почву для солидарности, либо теряем всякие резоны для общественного договора, ибо становится непонятным, кто с кем и о чем ищет согласие. А тем временем сегодняшняя мультикультурная реальность, нескончаемые миграционные потоки и тенденция к углублению федеративных оснований актуальной политической жизни даже в развитых странах ставят перед образованием сложно выполнимую задачу поиска гражданского согласия в обществах «бесчисленных диаспор».

И тут гражданское образование совершает, казалось бы, невероятное и превращает общественную иллюзию гражданской нации в рабочий и вполне эвристичный дидактический продукт. Как это могло случиться, если «теория демократии» игнорирует проблематику коллективной идентичности? Скорее всего, происходит это потому, что «гражданский национализм» в теоретическом смысле — концепт не строгий и даже двусмысленный, и именно это дает большую свободу тем, кто гражданское образование ежедневно творит практически.

Современная школа, безусловно, создает гражданскую нацию. Впрочем, с одной оговоркой, если она сама сознательно ставит перед собой такую цель, а не слепо следует властным установкам на осуществление курса государства в воспитательной деятельности, пусть даже и разумного и вполне актуального. Властям удобно «подданство», особенно если у него оттенок консервативного этнокультурного национализма. Властям всегда неуютно иметь дело с критически мыслящим, свободным, активным, просвещенным и ответственным гражданином. «Подданство» дистанцирует власть и общество друг от друга, активное гражданство принуждает власть к неизбежной прозрачности и отчетности перед обществом. Впрочем, в XXI столетии мудрая и дальновидная власть (даже авторитарная!) уже не так чурается такого неудобного гражданства, как раньше.

Сократ в диалоге Платона «Государство» называл гражданские дидактики, необходимые для воспитания правителей, стражей и просто граждан, «благородными вымыслами» (Plato. De Rep. 414). Но имел ли он в виду то, что полисное воспитание возможно прежде всего, как он сам говорил, через искушение и обман? Думаю, что да, хотя он вкладывал в эти понятия совершенно не наш современный смысл. Речь у Сократа шла о том, что идеи и идеалы в образовании — в отличие от реальных проявлений общественной жизни — представляются молодым людям как нечто пережитое ими во сне. И тогда во взрослой жизни подобные «вымыслы» становятся для зрелых граждан нравственными принципами, а в гражданской культуре — руководством к действию. Полис преподносится молодым людям как их «мать», а сограждане — как «братья». Да, признается Сократ, в этом несложно обнаружить обман, но если не руководствоваться этим высоким «вымыслом», граждане не обретают моральной ответственности перед своей страной.

Таким «вымыслом» в западной цивилизации в какой-то момент стала просвещенческая доктрина гражданской нации. Ее дидактическая презумпция проста: нация как индивид обладает моральным измерением, и нравственным авторитетом для нее выступает иллюзия гражданской нации. Будучи прожитым в сократовском сне, это чувство не позволяет нам ни принимать простого «подданства» вместо гражданства, ни «слепого патриотизма» вместо «критической лояльности», ни тем более принимать этнокультурный национализм, который не выдерживает в первую очередь именно нравственной критики. Но это вовсе не означает, что мы без «гражданского усилия» становимся самодостаточными и автономными субъектами, отрицаем территориально-культурную лояльность, полностью отвергаем любую нетерпимость, а рефлексивную демократию — и только ее одну — считаем подлинным народным суверенитетом. Этот процесс освоения новых смыслов и следования им в реальной жизни кажется бесконечным. Насыщенным же истинным содержанием (в сократовском понимании истины) делает его константное гражданское образование.

Нам всем многими десятилетиями вбивали в голову, что образование — самый консервативный институт. Да, если он соглашается на подчиненный по отношению к власти статус. И, конечно же, нет, если он претендует на свободу, независимость и ответственность перед будущими поколениями. Только образование меняет общество! Все остальные участники социальных перемен — интеллектуалы, политики, гражданские активисты, эксперты и пр. — лишь разрабатывают идеи и именно для того, чтобы сама образовательная среда могла превратить их в технологические дидактические «вымыслы». Альтернативного пути в гражданском образовании пока еще никто не придумал.

Как в XIX веке школа создавала европейские национальные государства, так и сегодня она творит гражданские нации через свои программы и разнообразные педагогические практики. А само гражданское просвещение в средней школе, по сути, становится квинтэссенцией образовательной деятельности в целом. В каждом отдельном случае мы, конечно же, имеем дело с сугубо локальным подходом, но в совокупности общий вектор у них интернациональный и ориентирован на формирование в ребенке гражданской ответственности — одновременно национальной и глобальной (то есть национальной и космополитической идентичности). При этом дидактика включенности человека в демократический процесс становится главной заботой всего гражданского образования, независимо от степени развитости государства и зрелости в нем гражданского общества.

Даже в авторитарном Китае гражданское образование, его предмет и цели, трактуется сегодня в общецивилизационном смысловом русле. Молодые поколения китайцев (материкового Китая и Тайваня в равной мере) воспитываются в нормах и ценностях гражданских прав и обязанностей. При этом патерналистское государство и конфуцианское нравственное воспитание вопреки ожиданиям не противодействуют, а, напротив, способствуют распространению в школьной среде идеала «нового гражданина» для нового «китайского столетия», как будто бы буквально следуя ренановской конструкции внутренней гармонии «вчера» и «сегодня» в гражданской нации.

Отпринадлежностикпричастности. Мне кажется, что этими двумя предельно емкими понятиями описывается социальная суть идентичности современного человека в альтернативных ситуациях этнокультурного (принадлежность) или гражданского национализма (причастность). И тому и другому учит школа. В первом случае человек лишен свободы, вынужденно поступая как все, во втором — свобода определяет его неповторимость. Условия несвободы приковывают его к прошлому и неизбежно приводят к нетерпимости к настоящему. А свободный выбор причастности сохраняет достоинство и увлекает в занимательное путешествие в общее будущее.

Демократия обсуждения и демократия участия возможны лишь в условиях свободно и рационально принятого, а не навязанного гражданского национализма. И поэтому любая современная демократия заинтересована именно в активном и ответственном гражданстве, а значит, она будет отстаивать необходимость таких школьных программ, в которых педагогическая философия строится на идее формирования в подростке ценностей и навыков свободной гражданской включенности. Но должна ли сама школа быть вовлеченной в демократический процесс? Наверное, да. Впрочем, эта уже тема отдельного разговора.

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического образования Института социологии РАН

otetrad.ru

Теги:

 

Комментарии

Имя: 
27 + 30 = ?
Оставить комментарий: 
Відмінити
  Первый Российский Анонимный Народный Кандидат начинает свою работу